Ушпизин

 

Хороши вечера во время праздника Суккот, когда во всем Израиле, в городах, поселках, и даже совсем маленьких поселениях, от Хермона до Эйлата, вырастают плосковерхие шалаши, под тростниковыми или пальмовыми крышами. В шалашах живите во время осеннего праздника кущей, ибо в шалашах жили вы в пустыне, когда вывел вас Я из Земли Египетской,- сказано в Торе, и живет эту осеннюю неделю в шалашах весь Израиль, даже те, у кого никогда и ермолки на голове не увидишь. Почему? Кто знает Видно есть в этом празднике какая-то особенная прелесть, а может просто нужно временами всем нам вспомнить, что мы все-таки евреи, и в этом наша судьба, и наша гордость, и наше счастье Еврейское счастье

Мудрецы рассказывают, что кроме гостей и домочадцев, сидят в этот праздник в наших шалашах и необычные гости-ушпозин,- Авраам, Ицхак,Иосиф, Яаков, Моше, Аарон, царь Давид и царь Шломо (Соломон). По одному приходят они к нам, все 8 дней праздника, и сидят, незримые, за нашими столами, как символ единства еврейского народа, во все времена и повсюду

Так говорят Но в этот суккот, в первый его день, шалаш-сукку раби Элиэйзера посетилил совсем уж необычный гость.

Уже стемнело, и вся семья сидела за столом. Огоньки свечей дрожали в бокале рубиново- красного праздничного вина, скользили по золотисто- шафрановым кусочкам гефилтэ фиш (фаршированной рыбы), дрожали на коричневой корочке праздничных хлебов- хал, заглядывали в янтарную глубину ароматного бульона, где между румяных искорок мандэлах мерцали звездочки моркови, тонкие кружева шамира и таинственные переплетения локшн- нуддлэс. Старая Хая, уже взяла с блюда большую голову карпа, начиненную икрой и ароматным, сочным фаршем, чуть поддернутую изморозью алого желе и протянула главе семейства,- так принято издавна,- голова,- или старейшему в доме, или самому почетному гостю

И вдруг раздвиулась завеса полога- йириёт на входе, и в сукку заглянуло, сначала длинное чуткое рыльце, а затем и сам зверек,- большая, бурая крыса проскользнула внутрь и метнулась к стене, притаившись в тени, куда не доставал свет от праздничных свечей.

-Ой, деда, крыса, взвизгнул Додик, младшенький из внуков, - Кыш, пошла вон.

-Ша, дети,- и раби Меир поднялся за столом, пригладил длинную, чуть клочковатую седую бороду, аккуратно отломил половину рыбьей головы и бросил зверю. Гость, словно понимая, что удостоился покровительства хозяина стола, и отныне ему ничего не угрожает, аккуратно обнюхал подарок, лизнул ароматную корочку, и, подхватив угощение, шмыгнул наружу, в ночь.

Все недоуменно посмотрели на старика. А тот помолчал и вытянул над столом желтоватую руку. На пергаментно- суховатой коже, поверх узловатых вен синел семизначный номер

-Вот Это Дубовец Треблинке, Аушвиц,- все знают А это Дубовец. Я тогда еще ребенком был, мальцом совсем, но помню Все помню Колючая проволока в три ряда, бараки,- два для мужчин, два для женщин, и еще один,- для детей. И еще белые домики,- для охраны лагеря и для коменданта, герра Штумхорпера И лагерьплац. Каждое утро нас выстраивали на нем,- три группы,- мужчины, женщины, дети И выходил из свого домика сытый, улвыбающийся комендант, сапоги начищены, брюки, френч,- как с иголочки, а в руке,- пистолет. Каждое утро, не спеша проходит он перед шеренгами мужчин, потом женщин, потом детей. Не торопясь идет, гляделками по лицам шарит. Раз пройдет, второй, третий. Проходит, и стреляет. В лоб,- одного мужчину, одну женщину, одного ребенка Каждый день

Так и втот день ходил. Спокойно, деловито, вальяжно. Он ходит, а мы стоим, пыль у ног разглядываем, старавемся не показать, что его видим, глазами с ним не встретиться Вдруг слышим,- ругательсва. Гляжу,- из-под одного из бараков крыса выскочила и бегом через весь лагерьплацц. Герр Штумхорпер орет, и бах-бах-бах,- всю обойму выпустил. Не попал, конечно,- юркого зверя подбить,- не мальчишке в лоб в упор выстрелить. Выругался еще раз, бросил оружижие на землю, сапожком топнул, с досады,- и бегом в домик Так никто из нас и не погиб. В этот день Но я сказал себе, что если чудом выживу, никогда у меня в доме крысаловки не будет Никогда

Стало тихо, только потрескивали свечи, до где-то, над пальмовой крышей сукки орали цикады

-Деда, и у меня в доме никогда крысоловки не будет,- вдруг, почему-то хрипло, прошептал Додик,- слышишь, деда, никогда.

 

Имя начальника лагеря, да будет оно стерто из памяти людской изменено. Автор приносит извинения, если оно случайно совпала с именем, фамилией или названием какого-либо человека, зверя, птицы или местности.

 

 

Hosted by uCoz